После возвращения из Европы и Америки С. А. Есенин очень напряженно и увлеченно работает, много ездит по стране. Так в 1924-1925 гг. он посещает Грузию и Азербайджан, где, по его словам ему «работается и пишется … дьявольски хорошо».

Лирика Есенина становится одновременно и трагичнее, и сложнее. «Зрело знающий работу» поэт написал за эти годы большинство своих широко известных «маленьких поэм» «Русь Советская», «Русь уходящая», «Возвращение на родину», «Черный человек» (всего более двадцати), поэмы «Песнь о великом походе», «Анна Снегина», «Поэма о 26», «Баллада о двадцати шести», цикл стихов «Персидские мотивы» и, кроме того, еще более шестидесяти лирических стихотворений.

В последние два месяца 1924 и в январе 1925-го им написаны, кроме нескольких «персидских» стихотворений, «Письмо от матери», «Ответ», «Письмо деду», «Батум», «Метель», «Весна», «Мой путь».

Стихи-послания писались легко, как бы перетекая одно в другое, словно поэт в который раз по кругу прогонял свои мысли и чувства, пытаясь уяснить смысл всего, что с ним произошло.

В каждом из посланий он выносит себе приговор, как человеку ушедшего времени, как неудачнику, выброшенному из жизни новой жестокой эпохой

Я человек не новый!
Что скрывать
Остался в прошлом я одной ногою…

Но тут же все его существо восстает против подобного самоуничижения, он пытается преодолеть отчаяние, но находит для этого лишь несколько красивых декоративных фраз

Но все ж я счастлив
В сонме бурь
Неповторимые я вынес впечатленья.
Вихрь нарядил мою судьбу
В золототканое цветенье.

В «Письме к женщине» отчаяние опять овладевает им

С того и мучаюсь,
Что не пойму,
Куда несет нас рок событий.

И опять поэт пытается вырваться из заколдовавшей его тоски и нащупать «зацепку за жизнь»

Любимая!
Сказать приятно мне
Я избежал паденья с кручи.
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.

Но неуверенно, совсем неуверенно звучат его слова…

На Кавказе Есенин написал изумительный цикл лирических стихотворений – «Персидские мотивы».

Он задумал создать «Персидские мотивы» давно, по-видимому, еще в те времена, когда наблюдал и сам испытывал тревожное волнение от встречи с персидской классикой. Мысль о таком цикле стихотворений возникла вместе с мечтой о Персии. Он, этот цикл, должен быть необыкновенным – вершиной его творчества. Есенину было ясно, что она еще не достигнута.

Персы оставили миру перлы лирической поэзии. Им известна была тайна создания поэтической ткани на века. И он узнает ее, эту тайну. И, может быть, ему станет ведомо еще такое, чего мир никогда не знал. Вот только бы побывать на Востоке, увидеть своими глазами его своеобразие, цветовую гамму, контрасты, послушать пульс жизни.

В середине октября 1924 года вопрос о поездке в Персию Есенин считал решенным. Посещение Тегерана представлялось ему не сложнее экскурсии в Ереван. Письма в столицу в этот период полны планами издания поэтических сборников и рекомендациями по ним, хмурыми рассказами о жизни в Тифлисе и расспросами о Москве, замечаниями о гостях, мешающих работать, и проектами встречи с друзьями. Словом, заполнены чем угодно, только не беспокойством о том, что поездка в Персию не состоится.

Однако в Персии поэт так и не побывал. Причину эту отчасти объясняет П. И. Чагин – редактор газеты «Бакинский рабочий», не раз печатавший произведения Есенина. Он рассказывает о знакомстве поэта с С. М. Кировым, который тогда занимал важный партийный пост в Закавказье. Киров высоко ценил поэзию Есенина и старался уберечь его от беды. Чагин воспроизводит слова Кирова
«В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, которые его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так и создай же. Чего не хватит – довообразит. Он же поэт. Да какой!»

Киров оказался прав поэту нужно было немного, чтобы ощутить себя в желанном краю. Не случайно в одном из стихотворений цикла «Персидские мотивы» он написал

И хотя я не был на Босфоре –
Я тебе придумаю о нем…

Есенин умел жить на грани вымысла. С помощью сказки он преображал свою жизнь, быт. И делал это самыми минимальными средствами. Так, живя в Батуми, поэт занавешивал одной яркой восточной шалью окно, другой оборачивал голую электрическую лампочку, третья оказывалась чалмой на его голове – и мир наполнялся пряными и сладкими ароматами, расцветал волшебными узорами; симпатичная армянская учительница Шаганэ, с которой он познакомился в Батуми и имя которой так очаровало его, превращалась в прекрасную персиянку, зовущую в «очарованную даль»… Заунывное пение муэдзина, уличные цирюльники, бреющие ножом крашеные хной бороды, резные фонтанчики, плоские крыши, сбегающие тесной толпой к голубому заливу, звуки зурны и саза – все это вместе создавало почти осязаемую иллюзию желанной Персии и подсказывало поэту слова, рифмы, ритмы…

Силой своего воображения Есенин создает в «Персидских мотивах» живую атмосферу Востока, полусказочной страны Персии – «голубой родины Фирдуси»…

Восточные поэты подсказали Сергею Есенину многие поэтические приемы. В частности, он использует «замковые» формы стиха, когда одна и та же строчка начинает и замыкает строфу.

Например:

Лунным светом Шираз осиянен,
Кружит звезд мотыльковый рой,
Мне не нравится, что персияне
Держат женщин и дев под чадрой.
Лунным светом Шираз осиянен.
«Воздух прозрачный и синий…»

А в стихотворении «Шаганэ ты моя, Шаганэ!...» поэт находит вообще оригинальный прием, преобразуя уже знакомую замковую» форму в своебразную «анфиладу», которая сквозь первую строфу помогает нам увидеть «насквозь» обнаженную душу творца и потом, строфа за строфой, приближает е к нам

Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне,
Шаганэ ты моя, Шаганэ.

А в конце стихотворения, когда уже, казалось бы, все открыто и понято, совершенно неожиданно и не по-восточному возникает новый образ

Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может думает обо мне…
И за видимой перспективой оказывается новый «замок», который вновь запирается начальной строкой «Шаганэ ты моя, Шаганэ!» Как назвать этот прием – восточным или русским, есенинским

О чем бы и о ком бы ни пел Есенин в «Персидских мотивах» о Хороссане или Ширазе, о Шаганэ или Лале, о Саади или Хайями, о цветочных чащах или ветре, - он всегда остается русским человеком, и это слышится во многих строчках

Мы в России девушек весенних
На цепи не держим, как собак,
Поцелуям учимся без денег,
Без кинжальных хитростей и драк.
«Улеглась моя былая рана…»

Потому, что я с севера , что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий,
Потому, что я с севера, что ли.
«Шаганэ, ты моя Шаганэ!...»

Любовь к России сильней любви в персидском раю. Персия – страна грезы, и сердце поэта вновь обманулось. В «Персидских мотивах» невозможно не заметить пушкинскую тему «я сам обманываться рад» Есенин, зная о самообмане, пишет

Глупое сердце не бейся!
Все мы обмануты счастьем,
Нищий лишь просит участья…
Глупое сердце, не бейся.

Кавказ, как когда-то для Пушкина, и для Есенина оказался новым источником вдохновения. Есенин был в Грузии в зените своей творческой деятельности, и он безусловно унес с собой еще неразгаданные напевы, в том числе и напевы, навеянные Грузией

А у нас в Ростове С. А. Есенин бывал дважды – летом 1920 и в феврале 1922 года.

Ростов Есенина не ждал. Можно вообразить изумление местных поэтов, когда он появился в дверях книжной лавки, где они собирались.

Вечер поэзии Есенина устроили в кинотеатре «Колизей» - он был самым большим в Ростове того времени.

Ростовский поэт Вениамин Жак вспоминал, что у Есенина была задушевная манера декламации. У каждого человека в зале возникало чувство, будто поэт читает именно для него, обращается к нему. При этом Есенин «так сжимал кулаки, что ногти впивались в ладони. А после вечера он с удивлением рассматривал свои руки с маленькими, но болезненными ранками».

Через полтора года Есенин снова приехал в Ростов, чтобы сесть здесь в поезд, который повезет его на Кавказ, оттуда в Персию…Однако на поезд он опоздал и вернулся в Москву